Category: религия

Olga_Mitireva_colour

Дети-сироты и РПЦ

Время от времени в информационном пространстве звучат предложения о передаче российских детских домов на попечение РПЦ. Апогеем, на мой взгляд, стало совместное обращение журналиста «Эха Москвы» Матвея Ганапольского и «просто» журналиста Максима Шевченко с призывом к РПЦ (главным образом) принять на свое попечение разом все детские дома и интернаты для сирот-инвалидов. В обращении говорится, что этот шаг должен доказать, что «пользующиеся доверием огромного числа наших граждан, традиционные религиозные организации России должны на деле, а не только на словах, доказывать готовность жертвенного служения делу спасения нашего народа».

Патриарх_святоуспенский пюхтицкий монастырь_когалым_сен2013
Визит Патриарха всея Руси Кирилла в Святоуспенский Пюхтинский монастырь (г. Когалым), сентябрь 2013 года (фото с официального сайта Патриархии).

Оставляя за скобками утверждения о «доверии огромного числа граждан» и «жертвенном служении делу спасения», хочу высказаться по сути этого предложения. Лично я отношусь к нему отрицательно, и вот почему:

Во-первых, любое закрытое учреждение, будь то школа-интернат, монастырь, или тюрьма, порождает злоупотребления и жестокость в отношении своего «контингента», независимо от возраста и пола. Эта банальная истина подтверждена не только
личными свидетельствами, но и научными экспериментами вроде знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента 1971 года.

Искажения нормальных отношений, вплоть до истязаний, развиваются везде, где перекрывается обмен между системой (в данном случае, учреждением) и внешним миром; где в руках управляющего меньшинства сосредотачиваются все права и полномочия, постепенно мутирующие во вседозволенность, а запертое в этом учреждении большинство – в силу возраста, задержек развития или социального статуса – не имеет действенных способов ни сдержать подобное развитие событий, ни привлечь независимый контроль извне (например, у учителей обычной школы, педиатров обычной поликлиники, инспектора ООП с регулярными проверками, соседей по подъезду, одноклассников из обычных семей и т.д.) И неважно, называется эта закрытая система «тюрьма», или «детский дом», или «элитная школа с проживанием», или «монастырь». Главное, эта система в принципе закрыта для внешних связей, а значит, и для внешнего контроля.

Открытая или смешанная система, как, например, семья, позволяет (относительно) вовремя выявить и (более или менее) адекватно отреагировать на злоупотребления. Пишу «относительно» и «более или менее», потому что, конечно, всегда существует определенный процент
«сбоев», но в открытых и смешанных системах он значительно ниже.

Например, ко мне регулярно (хотя и не очень часто) обращаются кандидаты из числа соседей или бывших друзей приемных родителей. Они отмечают признаки жестокого обращения с приемным ребенком в знакомой семье, пытаются помочь-вразумить, а если не получается – подключают ООП и/или полицию, поддерживают общение с ребенком в приюте, в отдельных случаях забирают в собственную семью. Бывает, что за советом обращаются школьные учителя из общеобразовательных школ (не интернатов), т.е. тоже «внешние люди», которые пытаются оградить ребенка от злоупотреблений со стороных родных родителей, или мачехи/отчима, или опекунов. Но за столько лет работы я не получила ни одного письма от сотрудника приюта или детского дома о фактах злоупотреблений в отношении воспитанников, хотя чисто статистически такие случаи должны происходить в интернатах как минимум не реже, чем в семьях…


Во-вторых, бытует мнение, что священники РПЦ и послушники в монастырях – это люди с повышенным терпением и расширенным набором положительных качеств, которые «тем более» справятся с воспитанием детей-сирот с непростым прошлым. Не могу согласиться. На мой взгляд, монастырь и священничество – это своего рода убежище для тех наших сограждан, кто не очень уверен в своей способности оставаться на честном пути в обычной мирской жизни. И неуверенность эта, как мне кажется, проистекает как раз из ослабленной нервной системы и/или неустойчивых моральных ориентиров - просто потому, что никаких других причин не остается.

Как показывает опыт таких людей, как псковский священник-диссидент
Павел Адельгейм, жизнь «в миру» никак не мешает праведности. Просто достичь ее в обычных условиях гораздо труднее, чем в стерильной и жестко расчерченной монастырской среде. В миру и выборы неоднозначнее, и свобода решений шире, поэтому и требования к собственной моральной твердости выше. Например, христианская любовь к ближнему: очень легко «любить всех людей мира» в минуты отдыха после обеда в монастырском садике; и очень трудно сохранить нежность к конкретному ближнему, когда пришла с работы усталая, а двое младших подрались, а старший не сделал уроки, а муж на что-то дуется, а еще ужин готовить…

Ребенок-сирота,
особенно с тяжелым прошлым (под которым я понимаю не только опыт голодной или жестокой жизни в биосемье, но и опыт режимного существования в интернате) – это мощнейший дестабилизатор для любой системы. Но семья -  а тем более, профессиональная патронатная семья, - относительно готова принять и усвоить эту ударную волну, чтобы выйти из испытания по-прежнему единым целым (семьей), но с новой расстановкой сил внутри системы. А вот закрытая система типа интерната или монастыря просто не умеет ничего другого, как «подстраивать» (читай ломать и подчинять) личность «под себя», дрессировать на удобное поведение, а не на искреннее принятие новых порядков. Тем более, когда речь идет о личности, которая не выбрала монастырь сознательно, а оказалась в нем по чужому выбору в том возрасте, когда человек оспаривает авторитеты, тяготится тишиной и правилами, жаждет жить и экспериментировать.

Наконец, в предложении передать детей-сирот на попечение церкви сквозит отношение из серии «этим и так сойдет». Право каждого российского ребенка на получение светского образования вытекает из равенства прав независимо от религиозной принадлежности (ст. 19  Конституции РФ), свободу совести (ст. 28 Конституции РФ) и свободу мысли и слова (ст. 29 Конституции РФ); оно закреплено в
ст. 3 ФЗ РФ «Об образовании в Российской Федерации».

Почему дети-сироты должны быть ограничены в праве на светское образование и на свободный и информированный выбор той или иной религии – т.е. после достижения совершеннолетия, а не в юном возрасте? Уверена, что у авторов идеи о «церковном воспитании сирот» собственные дети ходят в самые обычные, а не церковно-приходские школы.

В заключение повторю простую мысль: каждый ребенок имеет право воспитываться в семье, а не в «дружном коллективе», как бы этот коллектив не назывался. Каждый ребенок, переживший жестокое обращение или заброшенность в раннем детстве, имеет право воспитываться в семье, которая сделала сознательный и профессиональный выбор в пользу воспитания именно такого ребенка. Это может быть семья усыновителей, опекунов или патронатных воспитателей; офисных работников, фермеров или священника, неважно. Но это должна быть именно семья, а не учреждение с единым для всех распорядком дня, графиком групповых дежурств и спальнями на 30 человек, даже если задекларированные цели этого учреждения глубоко духовны.


www.adoptlaw.ru